Травмированный нарциссизм. Реляционный психоаналитик за работой.

Этой статьей я начинаю новую рубрику "Психоанализ", где будут публиковаться более специализированные материалы для всех интересующихся.

Понимание феномена нарциссизма исследуется многими и с разных сторон. Долгое время его вообще не могли успешно лечить, пока не были внесены расширения и изменения в классическую технику психоанализа. Я лично сторонник рассматривать нарциссическую проблематику с точки зрения травмы развития, как делают Ш.Фаренци, Д.Винникот, Х.Кохут, В.Тэхкэ, Дж.Боулби, М.Балинт и другие.


Читаю еще не переведенную, очень интересную книгу Дэниель Шо "Травматичный Нарциссизм: Реаляционная система подчинения". Daniel Shaw “Traumatic Narcissism: Relational Systems of Subjugation” . Возможно некоторые фрагменты позже переведу и опубликую здесь. А пока что ниже перевод отрывка от Александр Левчук:



Алиса – 40-летняя дочь ныне покойного отца, когда-то очень известного психоаналитика; ее мать была также заметной фигурой в сфере психического здоровья. Алиса сообщает мне историю о неослабевающих страданиях в сверкающем доме с картинами знаменитых художников, где ее родители собираются с известными коллегами друзьями на роскошные ужины. В частной жизни ее отец является депрессивным и пассивным человеком, мишенью для презрения своей жены, особенно когда он пытается защитить Алису от ее неумолимой критики и неодобрения. Отец часто теряет контроль и впадает в ярость, бросая в стену очки с криком: «Идите все нах*й, я ненавижу вас, я бы хотел, чтобы вы никогда не рождались!». Подобные вспышки чередуются с отступлением почти в кататоническую депрессию, когда он проваливается в стул, уставившись в пустое пространство.

Несмотря на эти периодические гротескные и ужасающие эпизоды, отец проявляет к Алисе нежность. В каком-то смысле он и она являются союзниками в этом страдании, когда, например, сидят на семейном ужине, пока ее мать и старшие сестры болтают друг с другом, игнорируя их. Иногда внимание отца становится сексуализированным, что вызывает в ней страх и тошноту – когда он может пялиться на нее или неожиданно входить в спальню, или делать нежеланные комментарии по поводу ее тела. Алиса учится подавлять импульсы обращаться за утешением к отцу; но об обращении за защитой к матери от отца вообще не может быть и речи.

Алиса не может вспомнить время, когда она вызывала что-либо кроме презрения у своей матери. Например, они едут в машине в летний домик, работает кондиционер и закрыты окна. Алиса в предподростковом возрасте. Мать закуривает сигарету, Алису начинает тошнить. Она просит мать не курить, потому что плохо себя чувствует. Та говорит, чтобы Алиса перестала ныть, что она очень требовательная и думает только о себе. Алису вырвало. Мать молча остановила машину, сердито открыла двери и сказала Алисе сквозь стиснутые зубы, чтобы та почистила себя и машину. Поскольку у Алисы не получается сделать это достаточно хорошо, мать хватает у нее полотенце и делает это сама. После чего в машине весь путь царит тишина, пока Алиса, в конце концов, не извинится.

Алиса описывает свою мать как человека, который категорически отказывается признаться в каком-либо несовершенстве в себе. Если Алиса чем-то недовольна, то, по словам ее матери, это ее проблема, Алиса симулирует, она сумасшедшая, она плохая. К сожалению, пожизненное сражение против суждений своей матери не спасло Алису от их интернализации. К тому времени, когда Алиса пришла ко мне, ей 40 лет, она отказалась от карьеры медсестры, в которой проявляла большие способности. Ее первоначально идеалистический энтузиазм рухнул, когда она стала чувствовать себя все более и более истощенной из-за своей работы с пациентами, а также побитой супервизорами, которых она видела как абьюзивных и сумасшедших. Надеясь взрастить свои творческие таланты на почве эстетической чувствительности, которой она обладала, Алиса занялась розничной торговлей в ремесленной лавке. Того, что она зарабатывает, едва хватает на то, чтобы жить. Вместо того, чтобы чувствовать себя обогащенной, находясь в творческой среде, она переживает стыд и чувствует себя «недо» в плане достижений в жизни. Она живет в небезопасном районе с соседкой по комнате, которую Алиса в основном избегает. Та просыпается рано по утрам и готовит яйца, запах от которых заставляет ее чувствовать тошноту. Решительно определяя свои собственные жизненные ценности как противоположные материнским, она, тем не менее, оказалась в ловушке жизни, которая, кажется, подтверждает заниженные и презрительные ожидания ее матери.


...

...дети, воспитанные в подобной реляционной системе, учатся полагать, что они всегда ошибаются и не могут выиграть. Этому их учат родители, которые заявляют о собственной непреодолимой непогрешимости. Система правосудия в таких семьях является прогнившей и коррумпированной. Любая оппозиция со стороны ребенка приводит его к моральному поражению в глазах родителя или наказуется отменой любви и презрением. Для Алисы это было так, как будто она постоянно подвергалась инсценировке суда по обвинению в моральной порочности. В возрасте восьми лет ей приснилось, что любимая игрушка, ее любимая плюшевая морская свинка, внезапно уставилась на нее, и когда она с ужасом наблюдала за ней, та сказала: «Ты можешь сказать одну фразу прежде, чем ты умрешь». Ее последнее слово перед пробуждением было «Я».

...

С подобным травмирующим родителем детское «Я» может стать вопросом жизни и смерти. На карту поставлено его психическое выживание: то есть его способность переживать себя как субъект, а не как деперсонализированный дегуманизированный объект чьих-то предписаний, требований и суждений.

...

... мать Алисы является более разрушительной фигурой, чем отец ... происходит утверждение со стороны родителя (обычно имплицитное, иногда эксплицитное), что он обладает исключительным правом на «доброту», невинность, чистоту и совершенство, и что ребенок поэтому является локусом для любой «плохости», которая возникает. Родитель, который встает в эту позицию, захватывает верх, создавая постоянную комплементарность и разрушая возможность интерсубъективности с ребенком, которого принуждают к принятию этой моральной защиты.

Ребенок фундаментально зависит от родителя и не имеет иного выбора, кроме как принять моральную защиту (изгнание лица – это невыносимое разрушение жизненно необходимой привязанности). Чувствовать себя неприличным, нежеланным, дефектным, отвратительным, неспособным вызвать любовь – это психические шрамы моральной защиты. Разумеется, моральная защита (то есть то, что мы берем на себя бремя плохости) является в какой-то степени универсальным развитийным феноменом, с которым, в большей или меньшей степени, сталкивался каждый из нас. Но когда родитель жестко и последовательно применяет комплементарную моральную защиту, ребенок, вероятно, будет жить с чувством, что важная часть себя подвергалась постоянному уничтожению.

...

Настолько, насколько отчаянно такой человек может желать доверять и получать помощь, настолько же в нем силен страх ре-травматизации; в таких условиях аналитику будет трудно чувствовать себе эффективным, что бы он ни делал. Возрождение надежд на признание (recognition) создает большую уязвимость для пациента, большую, чем он может вытерпеть: лучше просто сдаться и закрыться. И внезапно, аналитик, который считал, что его связь с пациентом становится сильнее, исключается, ему не доверяют – он просто еще один травмирующий человек, действующий эмпатически, но не являющийся таковым на самом деле. Аналитик пытается понять, что произошло, а пациент и слышать об этом не хочет. Тупик.

В своих новаторских работах Джоди Дэвис (Jody Davies) иллюстрировала принудительные проективно-интроективные разыгрывания в духе “тяни-толкай” и тупики, с ними связанные. Она ярко описывала боль, ярость и фрустрацию как у аналитика, так и у анализанда, распад интерсубъективности в комплементарность. Она описывает этот опыт “безвыходности” следующим образом: “пациент и аналитик становятся заложниками принудительной проективной власти того, как каждый из них видит эту ситуацию. Другой безнадежно определяет меня конкретным образом, и я никак не могу выбраться из-под силы притяжения этого определения, которая заставляет меня взаимодействовать с другим определенным образом. Я не могу взаимодействовать каким-либо инициативным и креативным образом”.

Описание Дэвис прекрасно отражает мой опыт повторяющегося разыгрывания в работе с Алисой, оно также отражает детский опыт Алисы с ее нарциссической, разрушительной, всегда правильной и всегда идеальном матерью. Стремление Алисы к признанию было почти невыносимо горестным, но при этом с поразительной легкостью запускался ужас быть отвергнутой. Если этот ужас вызывал я (моя неправильная улыбка, отсутствие улыбки, неправильные слова, неправильная интонация, неправильное молчание), она тут же яростно не меня гневалась. Даже когда она выражала гнев в более мягкой форме, я часто чувствовал, что меня помещают в невозможно высокие стандарты, что от меня ожидают поведения согласно условиям Алисы. В то же самое время она с тревогой пыталась отрицать то, что ее больше всего пугало – то, что она воспринимала как мою плохость, могло оказаться ее интернализованной плохостью, спроецированной в меня. А это для нее означало, что она теперь не только плохая, но и сумасшедшая. Нетрудно понять, насколько важным было для нее, чтобы я признавал валидность ее восприятия моей плохости. Только так мы могли найти выход из комплементарной динамики. Тем не менее, мне часто было гораздо легче понимать это интеллектуально, чем действительно признать.



...

Однажды, спустя несколько месяцев нашей работы, Алиса сообщает мне, что ей нужно положить немного еды, которую она привезла с собой, в маленький холодильник, который есть в туалетной комнате в моем офисе. Я сразу чувствую опасность в помещении – какое-то острие в ее голосе, который звучит как ожидающий атаки, но и есть в ней какая-то уверенность, которая, кажется, бросает мне вызов сказать «нет»; тут же я чувствую напряжение в животе и плечах. Пытаясь не звучать раздраженным или обвиняющим (хотя именно это я сейчас и испытываю), я сообщаю Алисе, что делю этот холодильник с другими терапевтами, и это не для пациентов. Это правда, но я также осознаю, что мне просто не хочется, чтобы она увидела, что там лежит (там не лежит ничего смутительного, просто это частное, это мое). Более того, я чувствую, что просто не хочу делиться. Все происходит слишком быстро.

Я стараюсь, чтобы в тоне моего голоса не звучало мое чувство притязания на холодильник; кажется, она полагает, что я бы не возражал. Я чувствую себя плохим терапевтом - словно плохой человек, осуждающий и утаивающий. Она тут же начинает всхлипывать, все громче и громче... Она в ужасе, стыдится… Я должен ненавидеть ее; или - нет - она ненавидит меня, мою скупость, мое отсутствие щедрости; ей нужен кто-то, кто позаботится, кому она сможет доверять, она итак лишком страдала за всю свою жизнь. Может быть, она просто ужасно неудобная, бездумная, эгоистичная, чтобы просить; но ее еда… она так усердно трудилась, чтобы есть здоровую пищу, а не всякий фаст-фудовский хлам. А теперь еда испортится, не останется свежей, ей придется есть этот хлам. Жизнь слишком невыносимо тяжелая, ничто никогда не работает, никто никогда не заботится о ней. Паника и рыдания возрастают. И ей не ясно, она ненавидит меня, саму себя или нас обоих.

Чувствуя себя потрясенным и смущенным (стыдясь своей не компетентности, чувствуя вину за свой эгоизм